псих-яойщик
Говорят, есть люди, как наркотик - знаешь, что нельзя, а тянет. Есть люди, как торт - вкусно, сладко, но тошнит. А есть люди, как суп в местной столовке - невкусно, заебало, но жрать приходится, ибо больше ни на что денег не хватает.
Рейтинг: R
Жанры: Слэш (яой), Повседневность, POV
Предупреждения: Твинцест, Секс с несовершеннолетними
Размер: Мини, 4 страницы
Кол-во частей: 1
Статус: закончен

В последнее время я стал очень много думать. Долго не сплю ночами, ворочаюсь с бока на бок, скрипя кроватью и кутаясь в одеяло, под которым постоянно то холодно, то жарко, тяжело и шумно вздыхаю, пялюсь в потолок, который смутным пятном маячит перед глазами. Разглядываю какие-то блики в окне, отражающиеся на прозрачном стекле и думаю.
Не понимаю людей, которые имеют кого-то близкого, кого-то от той же матери или отца, и не хотят с ним общаться. Как же так, ведь этот человек – свой. Так же, как и я для тебя. Я же свой, правда, до самого костного мозга, до одинаковых кусков ДНК.

Двойня. Для нашей матери в девяностых это слово было практически приговором – ни денег, ни работы, а отец плачет по ночам от безысходности. Но именно папа отговорил маму от аборта, и появились мы, радостным криком возвещая мир о приходе двоих новых человечков, смешных и краснолицых, как Чингачкук.
А потом отцу повезло, он умудрился заработать, до сих пор не знаю, на чём, но догадываюсь, раз мама боится за него, даже когда он просто выходит в магазин. Мы с братом очень любим наших родителей, разве их не за что любить? Эти люди подарили нам путевку в жизнь, в яркий мир, полный интересных вещей и событий. Эти люди подарили нам друг друга.

«Эй, ты чего, я же свой», - помнишь? Твои же слова, Димка, ты так говорил, когда я отталкивал тебя, мне тогда нос разбили, а я не хотел, чтобы ты был в моей крови.
Когда это началось? Одержимость тобой, дикое желание схватить и никому не отдавать, запереть дома и любоваться, быть единственным в твоей жизни. Наверное, прямо с рождения. Я же свой! Мы купались в одной ванной, спали в одной кровати, делились игрушками, даже ели одно мороженое на двоих. А потом всё как-то поменялось, кровати раздвинули, превратив двуспальную в две односпальные, ванную стали принимать по отдельности. У каждого своя жизнь… Сколько нам было, восемь? Ведь это тебе, Димка, захотелось самостоятельности, я же до сих пор чувствую нас одной маленькой клеточкой, из которой получилось два человека вместо одного.

Мне пятнадцать, и я не знаю, куда спрятаться, под какой стол забиться от чувств, от того, что я испытываю к тебе. И твоё «ты же свой, я же свой» бьёт по нервам. Эх, знал бы ты, насколько я не свой, я твой, Дим. От этого выть хочется или смеяться, я ещё не определился, но рассказывать тебе… Я сошёл с ума, брат, и не знаю, как тебе это объяснить. А ты, не понимая иногда моего грустного взгляда, просто хохочешь и обнимаешь меня, пытаясь успокоить.

***

Сейчас нам почти семнадцать, и мы сильно выросли с того момента, заметно повзрослели даже за прошедший год. Он был самым тяжелым в нашей жизни, мы переживали его, скрепя сердца, и обнимались по ночам, потому что больше не с кем было разделить общую боль.

Год назад у матери нашли рак, неоперабельный. Она ничего нам не говорила, терпела боли, улыбалась нам по утрам, целовала по утрам в щёки, весело болтала, когда готовила завтраки. А потом – темнота. Гроб, фотография на памятнике и цифры, забравшие мать с собой, лишившие нас земли под ногами. Отцу было очень плохо, он сошёл с ума в прямом смысле этого слова, разговаривал с кем-то целыми днями, обращаясь то к небесам, то к фотографиям матери.

Он пустил себе пулю в лоб, вынес себе мозги, заляпав кровью материну фотографию на стене. Никогда не забуду твоё лицо, Дим, когда ты увидел его. Ты плакал? Нет. Ты ревел, крепко сжимая меня в объятиях, а я же растерянно шарил по кухне взглядом, думая, что же будет дальше. Детский дом? Интернат? Или бежать, да, это самый верный выход, потому что родственников у нас не было, по крайней мере, мы о них не знали.

А оказалось, что у нас есть дядя. У матери был брат, а мы даже не догадывались, она нам не говорила. И он забрал нас к себе, вернее, оформил опеку и отпустил на все четыре стороны, изредка навещает нас и даёт деньги, хотя у нас их навалом. Мы нашли в родительской спальне тайник, а там тысячи, если не сотни тысяч купюр.

Мы не спились, не сторчались, не окунулись в клубную жизнь, нет. Наоборот, чаще стали сидеть дома и говорить друг с другом. Ведь я – всё, что есть у Димки, а он – всё, что у меня. И больше никого: никто не спасёт, не выслушает, не погладит по голове, не сожмёт руку, когда будет слишком плохо. Мы одни в этом мире.

Знаешь, Димка, а это и к лучшему. Сбылась моя мечта, ты - моя собственность теперь. Могу наконец-то постоянно слышать голос, любоваться серо-голубыми глазами и тёплой улыбкой, ерошить чёрные густые волосы и прижиматься к тёплому, крепкому телу во сне. Мы снова сдвинули кровати, братишка, мы снова превратили два сердца в одно.
Теперь мне, как никогда, хочется прикоснуться к тебе, только по-другому, как братьям нельзя. Помнишь? Как ты меня поцеловал, когда нам было по пять, а мама долго объясняла, что так нельзя, что так целуют только любимых девочек. А ты кричал, тискал меня и говорил, что я твоя любимая девочка, что другого не надо. Прошло, для тебя всё прошло. Наверное? Ты ведь ни с кем даже не целовался, всё ждал чего-то особенного, как девчонка, чёрт возьми. Хотя, мне ли говорить? Я до сих пор жду тебя.

***

- Димка, - тихо зову тебя ночью. Ты всё ещё не спишь, сопишь и ворочаешься, ко мне тоже сон не идёт, я всё думаю, думаю, думаю…

- Что, Тимка? – отзываешься ты. У нас даже одно имя на двоих – Дима и Тима. Разницы-то, в одной букве.

- Дим, повернись, - шепчу я, а горло душит страх. Жутко от того, что я тебя сейчас поцелую, сделаю, наконец-то то, что хочу уже много лет. Ты поворачиваешься, а под сердцем уже вовсю разливается жар, пальцы трясутся, а комната начинает медленно плыть. С черепашьей скоростью пододвигаюсь к тебе, а ты смотришь на меня, даже в темноте легко могу представить твоё лицо. Оно же, как моё, только любимое, самое знакомое и лучше на свете. Зажмуриваюсь и прикасаюсь к твоим губам.

Надо же, нам ведь уже семнадцать, а мы такие чистые в плане секса, ведь большинство наших одноклассников уже давно сменили не первого партнёра, что уж говорить о каких-то поцелуях? Это же чушь, ерунда на них, а я хочу потратить свой первый поцелуй на тебя. А, чёрт, я ведь это уже сделал тогда, в пять лет.

Ты одним движением отодвигаешься от меня и смотришь, наверное, с ужасом или непониманием, а я понимаю, что это последний шанс. Либо сейчас, либо уже никогда, поэтому вцепляюсь в край твоей футболке и умоляюще говорю:

- Димка, разреши мне… пожалуйста. Потом можешь врезать мне хорошенько, даже убить, но сейчас, сейчас дай мне тебя поцеловать.

- Хорошо, - хрипло, так, что у меня переворачивается сердце и, кажется, начинает вставать. Дёргаю тебя на себя и тыкаюсь губами в твои пересохшие губы, такие шершавые, что, кажется, ты не облизывал их никогда. Неуклюже прихватываю твою нижнюю губу, осторожно ласкаю, боюсь, что тебя стошнит от собственного брата. Я свой, должно прокатить.
Думал, ты действительно мне врежешь или чего похуже. Но ты только тихо смеёшься и приподнимаешься, подпирая лицо рукой:

- Какой же я идиот, Тимка, - и снова смеёшься. А потом резко прекращаешь и ложишься близко-близко ко мне, а потом целуешь. Сам.

Мы нелепые в своих попытках повторить страстные поцелуи из боевиков, у нас, конечно же, не получается так же красиво, но то, что я чувствую, когда прикасаюсь к твоему языку своим… плевать на боевики, не прекращать бы только, остальное завтра, на рассвете, когда-нибудь, после смерти.

Прекратив поддаваться твоим губам, ощутив холодный воздух на влажной коже, я счастливо улыбаюсь, надеясь, что это не сон, что я не проснусь с ощущением пустоты в груди и мокрыми штанами. Я скоро взорвусь от этих ощущений – брат, вылизывающий мои губы, как псина, соскучившаяся по своему хозяину, его горячий член у моего бедра, этот чёртов запах, один на двоих.

Никогда не ожидал от своего Димки такой инициативы. Он целовал, сминал и снова целовал, а затем облизывал, тяжело дыша в перерывах и что-то шепча, совсем неуловимо, но я понимал, там моё имя, между его губ.

Я погладил его под футболкой и он особенно громко вдохнул, сильнее вдавливая меня в кровать. Верхняя часть его импровизированной пижамы полетела за кровать, потому что мешала мне, а потом и её хозяин был скинут с меня и зацелован, уже лёжа подо мной.

Это чудо, что мы упали на пол, потому что тогда я особенно не рассчитывал силы и легко мог скинуть, сделать больно. И целовать его плечи так приятно, с каждой секундой раскрепощаясь всё больше, потом, забив, просто вылизывать под аккомпанемент его полустонов. Тебе приятно, Димка, и это сносит мне крышу.

Я отвлёкся на то, чтобы стянуть с себя футболку, потому в ней было невыносимо жарко и тесно, а в следующий момент брат сидел уже у меня на бёдрах, ёрзая так, что у меня звёздочки из глаз сыпались. Чуть приподнявшись, он снял с меня всё оставшееся, и я лежал под ним голый, любуясь ёжиком волос, освещённым уходящей луной.
Когда Димкина рука легла на мой член, я вскрикнул от неожиданности.

- Что ты делаешь? – спросил я. Нет, это приятно на самом деле, вот только…

- Хочу тебя, - прямо ответил он и задвигал рукой, а меня начало коротить только оттого, что мне дрочит родной брат.

- Господи… только не… ах… говори, что собираешься… - начал я, но меня перебил брат:

- А что, если да? Если собираюсь?

- Но мы не можем… - возмутился я, а потом взвыл – что-то тёплое, мокрое и скользкое коснулось головки члена. Он что, решил мне отсосать?!

- Дима! Дима, прекрати! – закричал я, убирая его голову от своего паха и притягивая к лицу. – Это грязно.

- Это естественно, придурок, - прошипел он и резко, крепко поцеловал меня, вжимая в подушку.

- Давай я тебе просто подрочу, и мы ляжем спать.

- Но почему?! – возмущаться начал уже Дима.

- Потому что ты хочешь заняться со мной сексом, а это неправильно! – закричал я.

- Правильно!

- Нет!

Дальше спорить он со мной не стал, просто поцеловал, а я поплыл, уезжая вместе с кроватью. Лихорадочно стягивая с него штаны, я думал, как же его остановить, но всё само встало на свои места, когда я начал ему дрочить.

Димка просто перестал быть опасен, он тихо постанывал и постоянно приподнимал бёдра, чтобы мне было удобнее водить рукой, а потом вспомнил и про мою неудовлетворённость, и с ума сходили мы уже оба.

А это лучше, чем самому себе, интересней. Узнавать особо чувствительные места, менять темп, постоянно собирать смазку с головки, чтобы не совсем насухую. Дим, ты так соблазнительно дышишь, что я сейчас не выдержу и трахну тебя куда-нибудь.

Кончив, ты пачкаешь меня спермой, но мне плевать, я чувствую такой оргазм, какой никогда не испытывал. Вытерев руку о простынь, я отмечаю в мыслях, что завтра надо будет постирать, прижимаю полусонного и размякшего Диму к себе и почти засыпаю, когда мой брат открывает рот:

- А ведь мы всё равно это сделаем, Тимка.

- Конечно, конечно, - обещаю я. Как бы это не с утра случилось…

@настроение: плохое

@темы: псих-яойщик, слэш